ЧЕРНОВИК

Действие, склонное к повторению

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

• ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ – ипостась Мефистофеля, очеловеченная и подвергшаяся прочим влияниям отдельно взятого мира пребывания (где-то во многомерной Вселенной);

• ПЁТР СЕРГЕЕВИЧ – ипостась доктора Фауста, не удостоившаяся докторской степени, всё в том же мире пребывания, рыжеволосый;

• ЛУКА ДМИТРИЕВИЧ – третье действующее лицо, введено для переключения диалогов между противоборствующими ипостасями в сторону, однако имеет завуалированную и скрытую от беглого прочтения важность.

 МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

Санкт-Петербург, точную эпоху разворачивающегося действия не представляется возможным определить, ибо действие сие имеет свойство к повторению и происходит повсеместно. Ресторан где-то в центре, уютная отделённая от общей залы комната. Камин, стол зелёного сукна, полумрак, разрезаемый тусклыми лучами ламп под зелёными абажурами. Поверхность стола хорошо освещена, лица же сокрыты в полутени.

Повторение первое

Павел Владимирович, Пётр Сергеевич и Лука Дмитриевич сидят, удобно развалившись в кожаных креслах. На столе перед каждым в стаканах хрусталя стоят напитки резкого запаха и не менее резкого действия на сознание, в маленьких аккуратных пиалках красуются, дожидаясь своей участи фундук, миндаль и панировка в угоду привередливому мещанскому вкусу. Общая весёлость витает в воздухе.

Пётр Сергеевич: А ещё, господа, читал давеча драму в действии^*! (откидывается на спинку кресла готовясь пуститься в пересказ прочитанного).

Павел Владимирович: Очаровательно! Современный человек (кивком головы в сторону Петра Сергеевича намекает на последнего) даже в действии готов усматривать признаки драмы, тогда как от бездействия и вовсе порастает тоской зелёной! Сладкоголосое балтовство – бездеятельное и опьяняющее! Вот где поселился Дьявол нашего времени! (напускная серьёзность срывается в смех).

Лука Дмитриевич: Пал Владимирович! Вот всегда Вы так: выискиваете Дьявола в каждой мелочи, что только под руку подвернётся! Даже не дав сюжету развернуться во всей своей крутизне.

Павел Владимирович: А как иначе!? Куда в его поисках древние писания направили, туда и всматриваюсь с пристрастием. (говорит с насмешкой).

Лука Дмитриевич: И находите то, чего нет, там, где этому самому «нет», быть не должно (авторитетно скандирует).

Павел Владимирович: Должно, не должно – к чёрту! (издаёт смешок). Пётр Сергеевич пожалуйте же драму в действии: сгораю от нетерпения! (резко переключается на Петра Сергеевича, прерванного каламбуром на полуслове и пребывающего в негодовании). 

Лука Дмитриевич: Да, Пётр Сергеевич: просим сюжет!

Пётр Сергеевич: Пал Владимирович, Вы уже свою драму успели сложить и вдоволь ею потешиться! (говорит с нотками порицания в голосе). Но не лишать же Луку Дмитрича сюжета в угоду ваших каламбуров. (переводит взгляд на Луку Дмитриевича и делает едва заметный кивок головой).

Лука Дмитриевич: Просим, Пётр Сергеевич. (так же едва заметно кивает в ответ).

Пётр Сергеевич: Итак, драма в действии. (с укоризной смотрит на Павла Владимировича, последний со смиренно улыбкой разводит руки в знак полного внимания и покорного следования сюжету). Господа почтенного вида и положения понятия не имеют, как распорядится этими самыми видом и положением себе в угоду. Разве что бесконечные роптания по пятницам… А после: вспышка радости жизни и музыка с соседнего участка – вот оно встань и распорядись! Вроде всё так естественно и просто!? Но нет… То ведь действия требует! А к действию порыв душевный нужен! А откуда душе взяться там, где себя нет!? Так и сидят в бездействии порастая тоской зеленее болота… (с удивлением переводит взгляд на Павла Владимировича, понимая, что повторил его же самые слова к ещё не рассказанному сюжету. Последний же с улыбой и наигранным удивлением пожимает плечами).

Лука Дмитриевич: И что, Пётр Сергеевич, совсем никакого просвета, никакой опушки на краю болота тоски у них там, в сюжете не намечается!?

Пётр Сергеевич: То-то и оно: там далее следует явление возможности. И как же сии почтенные персонажи ею распоряжаются: дают погаснуть, едва та лишь вспыхнула! И, занимательно, господа, сами же лица эти её, свою возможность, и тушат… (многоточье повествования срывается в молчание).   

Павел Владимирович: Ох уж мне эта национальная забава: меряться тяжестью бед, что неизменно в конечном итоге приводит к срыву в безысходность! А вернее к ничем не примечательному погружению в это протухшее болотце. (нарушает едва зачавшуюся тишину). Это всё от того, милейший, что у них там не было дамы! (говорит с нескрываемым удовольствием).

Пётр Сергеевич: От чего же – была. Всецело пребывала во власти надежды, мол, завтра будет лучше.

Павел Владимирович: (смеётся в голос и всхлопывает в ладоши). Какая прелесть! Вынужден признать: падок на её появления в сюжетах! (продолжает смеяться). И я сейчас не о первой – я о другой: о Надежде. (продолжая улыбаться лукаво прищуривает один глаз).

Лука Дмитриевич: Пал Владимирович – без комментариев! И я, однако, аплодирую автору сией трагедии: одеть во плоть лейтмотив «завтра будет лучше, но лучше завтра не будет» и отправить в бесконечное путешествие по этому замкнутому кругу своих персонажей – в высшей степени иронично. (удовлетворённо улыбается).  

Павел Владимирович: Ирония в умелых руках – ещё одна моя слабость… Да я чертовски слаб сегодня! (раздаётся смехом). Будто нам с автором довелось быть знакомыми… (пускается в мечтательные размышления). 

Пётр Сергеевич: И всё же, что Вас, Пал Владимирович, связывает с Надеждой? Неужто Вы были некогда близки? (говорит с нескрываемы удовольствие от возможности вернуть долг за каламбур).

Павел Владимирович: Кто знает? Ведь Надежда по сути своей сущность женская, а значит, чтобы возыметь непоколебимое намерение не иметь с ней ничего общего, нужно перво-наперво узнать её как следует. (отпивает из хрустального стакана). Кто-то избирает для мысленных путешествий города из числа Атлантид и Эльдорадо следуя Её зову. Но в действительности в конце подобного пути всех ожидает Сноувилль. (задумывается). Мне тогда увиделось, что город специально заманивает в себя новые души. Чтобы снова и снова даря им самообман Надежды, именно подсадить на её самую. Ту, которая уже очень давно покинула эти места. Если, конечно, она и существовала вовсе. И теперь лишь её блеклая тень, призраком блуждает тёмными ночными переулками. А этот город, что сумел её так успешно и ловко растиражировать, всё больше и больше наполняет себя призраками. Теми, что обречены бесконечно брести погрязнув в безысходности и собственных иллюзиях вслед за истлевшей Надеждой. Теми, кто уже очень давно позабыл, символом чего именно она некогда являлась. (произносит с подчёркнутой иронией).

Пётр Сергеевич: Пал Владимирович, неужто Вы впали в национальную забаву и склоняет нас к участию в ней!? (лукаво улыбается).

Павел Владимирович: Ну что Вы! Я лишь развешиваю забавы, подобно игрушкам на новогодней ёлке. А в которой из них рассматривать своё отражение – Ваш выбор. (улыбается).

Лука Дмитриевич: И всё же Вы в крайней степени навязчивы к определённого рода забавам. Чистая вода – не Ваша стихия. (спокойно-нейтрален).

Пётр Сергеевич: А вообще, знаете, господа, думается мне, что все эти драмы в бездействии есть польза. Польза огромная именно для действия! Вот смотрите: драма без действия, она как бы и не настоящая вовсе, переживания есть, а действенных последствий нет. И так раз за разом, переживая драмы безпоследственные человек нащупывает тот единственно верный и лишённый драм путь. И вот нащупав таковой уже всем своим существом предаётся действию! Сродни безобидным черновикам, что предшествуют шедевру, которому суждено покорить мир! (откидывается на спинку кресла, делает глоток и удовлетворённо улыбается своем удачному сравнению).

(Павел Владимирович переводит взгляд на стену, остальные, проследив за его взглядом смотрят тоже. Все трое задумчиво рассматривают висящее на стене ружьё).

Пётр Сергеевич: Выстрелит?

Павел Владимирович: Непременно! Но несколько позже!

(Комната взрывается раскатами смеха, все трое хохочут).

Лука Дмитриевич: И что же на сей раз: действие или прокрастинация?

Павел Владимирович: Нижайшее фитовство, виток за витком… Но лишь до первого выстрела.

Пётр Сергеевич: К слову о ружьях на стенах: читывал, господа, давеча некую пьесу. (откидывается на спинку кресла готовясь пуститься в пересказ прочитанного).

(Павел Владимирович потирает руки и набирает воздух в лёгкие готовясь что-то сказать. Лука Дмитриевич закрывает лицо руками и тяжело вздыхает).

Занавес (конец первого повторения)

Повторение второе

Следующий вечер. Место действия и действующие лица те же. Напитки обновлены. В пиалах, изрядно поредев, скучают фундук, миндаль и осыпавшаяся панировка. Павел Владимирович откуда-то из-под стола вылавливает видавший виды кожаный, с яркой жёлтой окантовкой дипломат. Ставит себе на колени, готовясь извлечь содержимое.

Пётр Сергеевич: Неужто, Пал Владимирович, Вы желаете предложить мне некий контракт на мою бессмертную душу? (заливается громким смехом).

Павел Владимирович: Что Вы!? Что Вы, милейший Пётр Сергеевич! В силу цвета ваших волос любое бесовство будет заведомо в проигрыше! И, откровенно говоря, если случиться Вам когда-нибудь, неизменно в полночь, в глубокой тени повстречать странного незнакомца с подобным предложением – не в коем случае не отказывайте ему! Вам всё равно терять нечего… (подаётся вперёд, так что его лицо освещают настольные лампы, и заговорщицки подмигнув одной бровью удовлетворённо улыбается уголком рта).

Лука Дмитриевич: И вправду, что это у Вас там? (выражает некую заинтересованность).

(Где-то в общей зале раздаётся хлопок открываемого шампанского).

Павел Владимирович: Вечер перестаёт быть томным, господа – вот уже и прозвучал первый выстрел! (неизменно улыбается уголком рта).

(Павел Владимирович извлекает содержимое дипломата. На стол ложиться стопка листов чистой бумаги, перьевая ручка, простой карандаш, россыпь цветных карандашей и небольшой запечатанный конверт. Павел Владимирович снимает с руки часы и тут же кладёт их на стол).

Пётр Сергеевич: Ну контракт! Не иначе! (Заливается смехом).

Павел Владимирович: В некоторой степени я хочу дать Вам фору перед одной весьма костлявой дамой. (в глазах загораются искорки).

(Лука Дмитриевич внимательно наблюдает за происходящим, но не вмешивается).

Павел Владимирович: (продолжает). Милейший Пётр Сергеевич! Прямо сейчас мир готов Вам всецело покориться! И вот как мы с Вами поступим: Вы изволили совершенно гениально в прошлую нашу встречу проникнуть в скрытые смыслы бытия и нащупать тот единственный путь, по которому должно продвигаться шедевру, чтобы стать таковым – через черновики! А по сему: я вручаю Вам эти листы и эту канцелярию и уверяю – то, что Вы представите нам на чистовике, станет истинным шедевром! (передаёт бумагу и придвигает к Петру Сергеевичу ручку и карандаши). И заметьте: я даже не требую взамен Вашей души! Конечно последнее – в угоду Вашей шевелюры! (издаёт смешок). Лишь только действе, чтобы развлечь этот вечер. Так что, по рукам!? (тянет руку).

Пётр Сергеевич: Через тернии к звёздам? Отчего же и не отправиться за звездой этим вечером! (азартно улыбаясь жмёт протянутую эму руку).

Павел Владимирович: Значит по рукам! (хлопает в ладоши довольно улыбаясь. Нажимает готовку пуска времени на своих часах и пододвигает запечатанный конверт к Луке Дмитриевичу). А это дополнение к нашему договору я отдаю на откуп и суд нашего Луки Дмитрича.

Лука Дмитриевич: Пал Владимирович, делаете меня соучастником Вашей забавы? (серьёзен)

Павел Владимирович: Ну что Вы, любезнейший! Лишь только Ваши порядочность и беспристрастность! (смеётся). Но не будем мешать нашему Перту Сергеевичу в погоне за звездой!

(Пётр Сергеевич, придвинув к себе стопку бумаги что-то пишет ручкой. Павел Владимирович делает глоток из хрустального стакана. Лука Дмитриевич смотрит на изрядно опустевшую пиалку).

Лука Дмитриевич: Вот смотрю я, Пал Владимирович, и диву даюсь: как люди всё-таки научились всякую снедь обернув в панировку, да подав в красивой пиале на стол ресторана в стоимости своей к золоту прировнять. (задумывается).

Павел Владимирович: На что стали горазды! Не то, что ранишь! Раньше всё проще было: слыхал я историю об одном господине, так вот (заговорщицки улыбается), он пожелал до чего бы не коснуться – всё золотом становилось! А забава вся в том, что от истощения помер! И, вроде как, царём даже был! Из древних. А всё от чего, Лука Дмитриевич? Оттого, что он водкой царской не запивал снедь свою драгоценную! (смеётся). А ведь кто знает, быть может запивал бы, и судьба сложилась по-другому! (смеётся).

Лука Дмитриевич: Вы опять отправились в мелочи, за искомой сущностью?

Павел Владимирович: Как можно! Какие же это мелочи? Тут всё очень масштабно – лишь с высоты стольких веков сей каламбур стал обозрим! Во истину: большое видится на расстоянии! (последнюю фразу произносит с наигранным пафосом).

(Пётр Сергеевич комкает первый исписанный лист и отбрасывает его в сторону).

Лука Дмитриевич: С Вами, Пал Владимирович, решительно невозможно дать развитие любому вопросу. Я не говорю уже о вопросах философских и общечеловеческих. (говорит с усталостью в голосе).

Павел Владимирович: Как же так? Я снова и снова задаю все эти вопросы – до бессонницы! И ответы всегда одни: вот они, на поверхности! (оба не сговариваясь переводят взгляды на Петра Сергеевича, увлечённо что-то пишущего, зачёркивающего и снова пишущего).

Лука Дмитриевич: И что же? Поверхность Вам что-то отвечает? (переводит ироничный взгляд на Павла Владимировича).

Павел Владимирович: Ещё бы! Жизнь – во всей её многогранности! (с восторгом). Ну и всё то, что происходит там, где быть ей не позволено! – это чаще конечно. (говорит лукаво, в конце издаёт смешок).

А знаете, Лука Дмитрич (тянется за хрустальным стаканом и, как бы случайно, проливает часть содержимого на исписанный Петром Сергеевичем лист).

Пётр Сергеевич: Да чтоб тебя! Пал Владимирович! Вы уже и стакан в руках удержать не в силах!!! (в сердцах).

Павел Владимирович: Пётр Сергеевич! Нижайше прошу прошения! Эко как неловко вышло! Эка досада! (наигранно).

Пётр Сергеевич: Вот нелёгкая! Ещё один в топку! (сминает листок и отбрасывает в сторону).

Лука Дмитриевич: И Всё же, Пал Владимирович, что Вы такого удумали сотворить с нашим милейшим Петром Сергеевичем?

Павел Владимирович: А я, mon cher, подобно карте в карточном домике: рухнула предыдущая, значит мой черёд падать! Прозвучал выстрел – значит подавай действие. Вот я и внёс его на голубом блюдечке с золотой каёмочкой!

Лука Дмитриевич: Ой ли всё так? Ведь то и не выстрел был вовсе. Ну уж точно не из повешенного для атмосферности тут ружья.

Павел Владимирович: Как знать, Лука Дмитрич, как знать… Не возьметесь же вы отрицать, что ружьё я рассматривал лишь для того, чтобы заговорить о выстреле? (лукаво щурится одним глазом).

Лука Дмитриевич: Эко у Вас всё ловко складывается!

Павел Владимирович: Знаю! Ведь это так просто складывать на первый взгляд не связанные события в одну общую и ладную закономерность уже после того, как они произошли! (смеётся).

Лука Дмитриевич: Да ну Вас к чёрту! А хотя стойте! Знаете, это сейчас стало вдвойне занимательно, к чему всё это приведёт. Все эти листы и эта писанина. А вдруг Пётр Сергеевич возьми и не поддайся мановению падающей рядом карты Вашего карточного домика. (с интересом улыбается своим мыслям). 

Павел Владимирович: Вы всё правильно поняли: действие свободное от мысли! Такое, чёрт побери, на что-то же да должно сгодится!

(Пётр Сергеевич отбрасывает очередной скомканный лист, но вместо чистого листа под ним оказывается исписанный. Следующий тоже исписан. И так до самого конца всей стопки).

Пётр Сергеевич: Пал Владимирович! Это какое-то жульничество! Здесь больше нет не одного чистого листа! (пребывает в гневном удивлении).

Павел Владимирович: (смотрит на часы и берёт их в руки). Не в коей мере, любезнейший! Это всё часть замысла! Великого замысла жизни! (смеётся). Или Вы надеялись обыграть смерть? (наклоняется к столу, как, что его лицо становиться освещено светом ламп. Косая улыбка, в глазах пляшут дьявольские искры).

Стоп! (нажимает головку часов, остановив отсчёт времени).

Лука Дмитрич, сделайте милость, откройте конверт, что подле Вас и прочтите содержимое.

Лука Дмитриевич: (распечатывает конверт и извлекает содержимое: маленькую записку. Читает вслух). Секунды, шестьсот шестьдесят шесть… (поднимает глаза).

Павел Владимирович: Шестьсот шестьдесят шесть секунд или одиннадцать минут шесть секунд! (демонстрирует Пётру Сергеевичу и Луке Дмитриевичу свои часы, на которых остановившиеся стрелки показывают именно это значение). Именно это время, Пётр Сергеевич, Вам было отведено! А теперь явите нам свой чистовик, на котором Вы поселили свой шедевр! (разводит руки в поддельном ожидании).

Пётр Сергеевич: Но, но… Это бесчестно! Я не знал, сколько у меня времени! И чистых листов было всего три: все остальные были уже исписаны! А Вы! Да Вы же сами испортили лист, пролив на него свой бокал!!! (громко выкрикивает каждое предложение, поражённый таким вопиющим обманом).

Павел Владимирович: То есть у Вас ни чистовика, ни шедевра!? 

Пётр Сергеевич: Лжец!

Павел Владимирович: (говорит спокойно и размерено). Видите ли, мои дорогой Пётр Сергеевич, жизнь человеческая конечна. И конечна порой внезапно. И людям не дано знать, когда стрелка их жизни остановится. Так и я скрыл от Вас то время, что Вам было отведено. Жизнь – чистый лист лишь в самом её начале. Но с самым первым своим детским криком мы начинаем исписывать этот лист. Порой словами, а порой действиями. Так что «бездейственное», как Вы изволили выразиться балтовство оставляет следы на этом самом уже несколько исписанном листе, продолжая начатое однажды. А ещё, людям раз за разом подсовывают чужие, уже исписанные кем-то другим листы, предлагая приобщить их к рукописи своей жизни! Так что же, лишь только в чистовиках, лишённых помарок и аккуратно выверенных способны жить шедевры? В чистовиках, зиждущихся на целой груде черновиков?

(Пётр Сергеевич впадает в задумчивость и некоторое время смотрит неподвижно в одну точку. Потом поднимает голову, смотрит поочерёдно на Павла Владимировича и Луку Сергеевича, берёт скомканный лист бумаги, валявшийся в стороне. Задумчиво крутит в руках. Разворачивает и начинает читать вслух).

«Павел Владимирович откуда-то из-под стола вылавливает видавший виды кожаный, с яркой жёлтой окантовкой дипломат. Ставит себе на колени, готовясь извлечь содержимое.

Пётр Сергеевич: Неужто, Пал Владимирович, Вы желаете предложить мне некий контракт на мою бессмертную душу? (заливается громким смехом).

Павел Владимирович: Что Вы!? Что Вы, милейший Пётр Сергеевич! В силу цвета ваших волос любое бесовство будет заведомо в проигрыше! И, откровенно говоря, если случиться Вам когда-нибудь, неизменно в полночь, в глубокой тени повстречать странного незнакомца с подобным предложением – не в коем случае не отказывайте ему! Вам всё равно терять нечего… (подаётся вперёд, так что его лицо освещают настольные лампы, и заговорщицки подмигнув одной бровью удовлетворённо улыбается уголком рта).

Лука Дмитриевич: И вправду, что это у Вас там? (выражает некую заинтересованность).

(Где—то в общей зале раздаётся хлопок открываемого шампанского)»

(Павел Владимирович с одобрением и восторгом смотрит на читающего Петра Сергеевича).

Лука Дмитриевич: (говорит в сторону) Сколько раз мы уже вели это диалог, господа… И сколько раз он ещё повториться… Кто знает…

Занавес

^* имеется ввиду драма в одном действии Маши Эргашевой «Лохи грустят по пятницам».